English
Женщины и наука

География для меня – это экспедиции

География для меня – это экспедиции

Ольга Николаевна Соломина – известный российский гляциолог, член-корреспондент Российской академии наук, директор Института географии РАН, лауреат Нобелевской премии мира в составе Межправительственной группы экспертов по изменению климата IPCC (Intergovernmental Panel on Climate Change).

С появлением спутников, кажется, на картах не осталось белых пятен, и исследовать в мире нечего. Однако география как дисциплина по-прежнему занимает прочные позиции в сфере науки. Каждый год ученые участвуют в экспедициях и собирают материал для его дальнейшего исследования в лабораториях. Наука, которая в представлении некоторых людей ограничивается глобусом, связывает время в единое полотно, предоставляя человечеству возможность не только увидеть прошлое, но и заглянуть в будущее.

Ради небольшого спила дерева географы готовы утопать в снегах, переносить разреженность горного воздуха, жару и холод. Это люди необычайной силы воли. Только благодаря им мы знаем о глобальном потеплении и ледниковых периодах. Они дали людям возможность ориентироваться в пространстве и системно понимать устройство мира.

Ольга Николаевна, Вы завсегдатай научных экспедиций, а этим летом были на Кавказе. Расскажите, пожалуйста, в каких условиях протекают походы?

– Нынешние экспедиции не похожи на те, что были раньше. В советское время мы собирались большим отрядом, а все свои раскладушки и палатки погружали в военную машину ГАЗ-66. В составе экспедиций помимо научного руководителя, начальника отряда, студентов и аспирантов были повариха, рабочие, водитель. ГАЗ-66 был забит под крышу. Все продукты заранее покупались в Москве, потому что на месте ничего найти было нельзя. Перевозилось это в сундуках, так называемых вьючных ящиках (раньше их вьючили на животных). Часто отряд был такой большой, что даже в просторном ГАЗ-66 сидеть было негде, и мы укладывались под самой крышей и всю дорогу смотрели носом в потолок, до которого было сантиметров 30.

А на кочках как?

– Очень плохо, особенно учитывая, что это были горные экспедиции. Путешествовали вопреки всем правилам безопасности. И надо сказать, что ехать приходилось долго, путь в одну сторону мог занять неделю. Если, например, мы направлялись на Тянь-Шань из Москвы, то нужно было проехать всю Русскую равнину, а затем переправиться через море на пароме и дальше через пустыни и горы Средней Азии. В этом было свое очарование: полный отрыв от обыденной московской жизни, другая социальная среда. Это было относительно недавно, как мне кажется. (Смеется.)

ON_1.jpg

И как был устроен быт непосредственно на месте?

– Разумеется, жили в палатках. Никаких гостиниц. У нас был своего рода кочевой лагерь: перебирались из одной долины в другую, от ледника к леднику. В пешие маршруты мы носили на себе ватные спальные мешки. Вы можете себе это представить? Это почти матрас. На тебе еще брезентовый рюкзак, который сам по себе весит килограмма три с кожаными и железными застежками, палатки, которые протекали мгновенно. Поэтому к ним полагалась – это был большой дефицит – целлофановая пленка. Тогда еще не существовало и полиуретановых ковриков. Мы брали с собой кошму – это толстый слой войлока, им пользовались кочевники во все времена.

Но самым неприятным грузом был примус «Шмель». Он работал на бензине, поэтому с собой мы брали дополнительную канистру на 10 л. Несчастный человек, кто нес эту канистру. Когда вы поднимаетесь в горы, давление падает, и канистра раздувается, из нее проступают бензиновые пары. Человек идет по узенькой дорожке и вдыхает…

А разжигать этот примус было каким-то адским занятием. Если повернуть ручку не в ту сторону, там запаивалась игла – и примус заканчивал свое существование. А так как мы работали около ледников, жечь там было нечего. Лес существенно ниже – вокруг лишь только альпийские луга.

Как на Ваших глазах менялись экспедиции с течением времени?

– Экспедиции сейчас проходят иначе во всем мире. Во-первых, везде идет борьба за эффективность расходования средств на науку. В советское время все финансировалось через бюджет. Этого хватало на базовые вещи: консервы, бензин… Тем не менее можно было брать сколько угодно людей, и время экспедиций не было ограничено. Мы тогда этого не ценили, но сейчас понимаем, что собрали очень много полезного материала. Когда ты ищешь какой-нибудь объект, а по пути находишь другой, ты останавливаешься и исследуешь его.

Например, едешь ты по дороге, видишь обрыв, а в нем слои торфа. Для нас это очень ценно, потому что это источник информации о климате и ландшафтах прошлого: можно сделать пыльцевой анализ, макроанализ растительных остатков, другие анализы. Отбираешь образцы, все фотографируешь и продолжаешь двигаться дальше.

Сейчас все устроено совершенно по-другому. Ты сначала пишешь заявку на грант, указываешь объект исследования. Денег на проекты обычно дают очень мало – их едва хватает, чтобы покрыть расходы двух-трех человек. Поэтому экспедиции очень короткие и адресные.

Ни на что нельзя отвлекаться?

– Мы не можем не отвлекаться. И должны это делать, иначе было бы совсем странно. Как можно проехать мимо каких-то ценных объектов? Сегодня экспедиции короче за счет того, что до места можно добраться на пароходе, самолете и иногда даже на такси. Хотя… Вот, например, на Тянь-Шань вы приезжаете до Иссык-Куля, а дальше вам нужно либо нанять машину, либо взять лошадей, либо, что чаще бывает, вы все навьючиваете на себя и идете пешком, потому что на транспорт денег все равно не хватает.

И Вы тоже так ходили? Этим летом?

– Конечно! Но сейчас все стало проще. Для путешествий есть специальная одежда, которая спасает от дождя и снега, легкие горелки. В высокогорье довольно много туристических отелей, и дороги проложены.

Этим летом ходить особенно не пришлось. Нам страшно повезло, потому что мы смогли воспользоваться вертолетом. Он перевозил стройматериалы на объект и пролетал мимо чудесного озера Хуко, ну и нас подбросили заодно. Жили мы там неделю. Нам надо было со дна озера глубиной 10 м достать отложения, но так, чтобы их не нарушить. Для этого с резинового плота мы забили в донный осадок специальный бур (это такая пластиковая двухметровая труба, на которую снизу крепится железная коронка), а потом его вытащили, но уже полный озерного ила. Это называется «керн» – от немецкого «ядро». Всего мы достали 4 таких керна (существуют и ледниковые, и керны, которые извлекаются из стволов деревьев для анализа годичных колец; изначально керн – образец горной породы цилиндрической формы). Затем перед нами стояла задача довезти все эти керны до Москвы, чтобы провести анализы. Но дело в том, что керны нельзя опрокидывать, иначе все перемешается и работа пойдет насмарку. И вот перед вами двухметровая труба, выше человеческого роста, полная земли. Ее нельзя даже бултыхать, потому что сверху полужидкий осадок. Это очень тяжелая штука, по своему неудобству даже примус не идет ни в какое сравнение. Мы с ними здорово намучились.

ON_0.jpg

Сколько Вас было?

– Пятеро, включая меня. И мы ехали в обнимку с этими трубами сначала 100 км до Майкопа, выставив один конец трубы из окна машины, а потом сели на поезд! В багажном вагоне мы, конечно, не могли оставить керны без присмотра, поэтому сидели с этими трубами в купе. Счастье, что никто к нам не подселился.

Зачем было делать такие большие керны? И какова была их дальнейшая судьба?

– На данный момент мы сделали радиоуглеродный анализ самого нижнего слоя донных отложений с глубины 2 м. Возраст этих отложений оказался примерно 10 тысяч лет. Это значит, что теперь мы можем восстановить, как менялись природные условия в озерной котловине в течение этого времени. Построим возрастную кривую осадконакопления, сделаем спорово-пыльцевой анализ. Как Вы, наверное, знаете, растения производят пыльцу и споры, которые хорошо сохраняются в отложениях. Их можно увидеть под микроскопом, все они друг от друга отличаются, и их видовую принадлежность специалист может определить. Например, вы смотрите и видите, что у вас в одном образце преобладает пыльца сосны, а в другом вместо нее появляется бук. Это говорит о том, что сосновые леса сменились широколиственными, т.е. климатические условия совершенно изменились. Вероятно, стало теплее, возможно также, повысился уровень влажности.

А что может дать эта информация человеку, который не занимается наукой?

– Анализы показывают, что примерно 20 тысяч лет назад на месте озера лежал ледник. Потом он постепенно стаивал, и в котловине скопилась вода. По этой датировке мы можем определить, когда ледник ушел, какая тогда была растительность и насколько это похоже на то, что сейчас. Я думаю, что «простого» человека интересует, например, какое происхождение имеет современное потепление. Повлиял ли на него человек или оно произошло по естественным причинам? Были ли когда-нибудь такие условия, которые мы наблюдаем сейчас, в течение последних 10 тысяч лет?

Но ученых, конечно, интересуют и многие другие подробности.

Изучение донных отложений – это один из методов. Как часто Вы пользуетесь дендрохронологией? (Исследование климатических условий в разные временные промежутки с помощью годичных колец деревьев. – Прим. автора.)

– Достаточно часто. На срезе дерева вы можете видеть годичные кольца. Каждый годовой слой древесины состоит из двух частей: светлого и темного – ранней и поздней древесины. Ранняя древесина образуется весной и в начале лета, поздняя – в конце лета. Если дерево растет в холодных условиях, например на севере, то в более теплое лето образуется широкое кольцо, узкое – в более холодное. Мы измеряем ширину с точностью до одной сотой доли миллиметра.

ON_3.jpg

Для анализа нужно срубить дерево?

– Деревья мы, конечно, не рубим, хотя раньше так делали. Керны добываем с помощью бура. Получаются тонкие цилиндры-карандашики, которые мы приклеиваем на деревянную основу, затем шлифуем и под микроскопом меряем ширину колец. Это спил от сухого дерева, от пня. (Ольга Николаевна указала на спил, находившийся на стене в кабинете.) Не смотрите туда. (Смеется.)

Имеет значение, какое дерево выбрать? Оно должно расти выше или ниже, например?

– Все зависит от вашей задачи. Если вы хотите узнать, как менялся климат, то вам нужны деревья, которые на грани выживания. Лучше всего брать те, что на самой верхней границе леса. Они более чувствительны к изменениям климата.

Получается, донный остаток может рассказать о климате все же больше, чем кольца деревьев? Последние образуются хотя и долго, но в историческом времени это мгновенье.

– Просто разные источники информации используются для решения разных задач. По озерным осадкам или ледниковым кернам можно получить информацию за более длительные интервалы времени, зато по годичным кольцам она будет существенно более подробной, а датировки – точнее. Например, похолодало, ледник увеличился в размерах и наступил на лес. Он сломал дерево, а потом засыпал его сверху камнями – мореной. Через много лет ручей может прорезать эту толщу обломков, и вы увидите ствол дерева, когда-то сломанный ледником. Вы берете из него образец и, сравнивая ширину его колец с кольцами деревьев, которые растут вокруг, можете точно определить, когда дерево погибло. Это называется перекрестное датирование. Так мы датируем и археологические объекты. Если археологи раскопали какую-нибудь старую крепость, то они нам несут образцы древесины для определения ее возраста.

Один мой коллега таким способом датирует иконы. Для этого, конечно, не нужно отбирать образцы, а просто зачистить ее торец и сфотографировать с большим разрешением. Так будет виден рисунок дерева. Вы измеряете ширину колец и определяете возраст иконы. Иногда это единственный нетравматический способ датировать объект.

То есть дендрохронология выходит за рамки географии?

– Несомненно. Этим способом датируют старую мебель, дома. В Европе есть коммерческие дендрохронологические лаборатории. Продаете вы, например, свой замок и пишите, что он XVI века, а приходит дендрохронолог и говорит, что ничего подобного – замок построен в XVIII веке.

Почему Вы выбрали местом своей экспедиции Кавказ? Есть какое-то обоснование?

– В России не так много осталось мест, где можно изучать ледники. В Арктике невероятно сложная логистика, надо ехать надолго, и это всегда большие денежные затраты. А на Северном Кавказе мы работаем много лет. Хотя по сравнению с европейскими горами он все еще очень мало изучен.

Как современные технологии помогают Вам в занятиях наукой? Как минимум спальные мешки стали легче, а примус канул в небытие.

– С тех пор, когда спальники были тяжелыми, в нашей области исследования многое изменилось… Годичные кольца, конечно, мерили, но, например, не делали анализа стабильных изотопов. Появились и новые виды анализов, и новые технологии. Современные лаборатории – это высокотехнологичные фабрики, и тут мы, к сожалению, сильно отстаем.

Помогают ли Вам благотворительные фонды?

– Недавно мы обратились в фонд Алишера Усманова по поводу издания нашего Атласа Москвы для слепых и слабовидящих. Боюсь сглазить, но, кажется, проект их заинтересовал. Такие карты нужны, и не только крупномасштабные, но и тематические: растительности, почвы, населения и т.д. Вообще эта деятельность – не монетизируемая область, здесь действительно нужна помощь фондов. Наша задача – издать атлас в достаточном количестве, чтобы люди могли им пользоваться. Но печать таких карт очень дорогая, а мы бюджетная организация, нам выделяют средства для реализации определенных проектов, главным образом в области фундаментальных научных разработок.

Такое положение вещей не затрудняет путь молодым ученым?

– Когда выпускники геофака выбирают себе путь, немногие хотят работать в академическом секторе, потому что молодым людям нужны деньги, а в науке их сейчас нет. Но к нам все же попадают те, кто любит науку. Такие тоже есть. Профессия привлекает еще и тем, что мы много путешествуем. К тому же, мне кажется, у нас в Институте географии микроклимат правильный. Стены этого старого дома пока защищают нас от агрессивной внешней среды.

Впрочем, сейчас делаются определенные усилия, чтобы удержать молодых в науке. Некоторые, наиболее успешные, получают даже больше, чем ученые с большим стажем. Существуют специальные грантовые программы для молодых ученых.

Вы возглавляете Совет молодых ученых. Что он собой представляет?

– Совет молодых ученых, естественно, возглавляет у нас молодой ученый Антон Гриценко, а я, будучи заместителем директора, по поручению нашего бывшего директора академика Владимира Михайловича Котлякова отвечала за молодежную политику у нас в Институте. Тогда мы и создали Совет молодых ученых, который и по сей день успешно работает. В российской науке ведь есть серьезный разрыв между старшим поколением 60–80 лет и совсем молодыми – 20–35 лет. Если не позаботиться о «воспроизводстве», то эта диспропорция станет фатальной для отечественной науки.

В географии важна математика?

– Безусловно. В ней широко используются математическая статистика, математическое моделирование. География – вообще одна из самых синтетических наук. Существует экономическая география, социальная, политическая, культурная, религиозная и т.д. Вместе с тем есть климатология, гидрология – то, что на Западе называется «геофизика», а географией у них называется только социальное крыло. В России традиционно в понятие «география» входит и социальная, и физическая география. Географов разного профиля связывают и собственно пространство, где разворачиваются события, и изображение пространства. Сила географии заключается в том, что вы можете провести многокомпонентный анализ, использовав разные слои информации о пространстве – рельеф, климат, население и многое другое. На самом деле хорошие географы получаются не только из выпускников геофака. Иногда преимущество имеют студенты физфака, мехмата.

ON_4.jpg

Почему?

– Географам часто не хватает фундаментального глубокого естественно-научного образования, хотя у физиков и математиков тоже есть свои минусы. У хорошего географа синтетическое мышление, у него есть интуитивное желание связать воедино очень разные процессы, происходящие на Земле. А физики и математики, стремясь обобщить и выделить главное, некоторую информацию могут счесть малозначительной. Поэтому иногда результат математического моделирования может слабо отражать реальность. Географы их «заземляют».

Что для Вас география?

– Для меня привлекательны и предмет географии, и многоплановость сюжетов, и полимасштабность исследований. География – это и химия, и геохимия, и физика, и биология, и история, и социология. Хотя география для меня – это в первую очередь экспедиции, это другой формат жизни. Вы оказываетесь в гораздо более естественной среде, в которой должны сами себя обеспечивать: поставить палатку, развести костер, спрятаться от дождя, снега, высушить носки…

Это экстремальные условия. Как женщине совмещать научную работу и подобные экспедиции с созданием семьи?

– Надо просто это любить. Такая жизнь не всем нравится. Хотя мне непонятно, как это может не нравиться. (Смеется.) В семье я сторонник партнерских, равноправных отношений, и мне странно слышать, что женщине нужно сидеть дома и воспитывать детей, что только ей положено выполнять домашние дела. Пожалуй, в Институте географии у нас довольно высокий уровень эмансипации и равноправия. Я не вижу большой разницы между мужчиной и женщиной в социальном смысле, в распределении ролей в экспедиции, в лаборатории. Среди женщин много выдающихся ученых. Но вот что удивительно: количество кандидатов наук обоих полов, по моим наблюдениям, примерно равно, однако из верхних эшелонов женщины почти пропадают. Что им мешает идти дальше? Мне кажется, что мужчиной во многом движут честолюбие и сосредоточенность на своем личном успехе. У женщины этого меньше, она скорее смотрит, что может сделать, чтобы окружающим было хорошо, чтобы усовершенствовать среду. Она, пожалуй, даже в каком-то смысле стыдится конкуренции, которая представляется ей недостойной возней. В этом смысле женщины более тонко устроены и поэтому часто уступают.

Возможно, это связано с тем, что женщины в науке полноценно существуют совсем недавно, поэтому все еще остаются в плену этических норм предыдущей патриархальной цивилизации.

Как бы Вы определили свою миссию?

– Она меняется. Когда-то моей целью было закончить работу о колебаниях ледников, которой я занималась много лет, опубликовать результаты. Затем был важный этап, когда я активно работала с аспирантами, мы создали сильную группу, и нам было очень интересно работать вместе. Теперь моя миссия – сохранение Института, улучшение условий работы сотрудников, технические усовершенствования. Но вообще ученые так устроены, что каждая задачка, которую они решают в данное время, для них самая главная и есть. Мы просто получаем удовольствие от процесса.

От автора. Ольга Соломина занимает должность, требующую от нее большой концентрации внимания и умения контролировать работу на каждом ее этапе, при этом она очень энергичный и жизнерадостный человек.

Агата Коровина, информационное агентство Евразийского женского сообщества

 


12.12.2016

АРХИВ НОВОСТЕЙ